УДК 784:008
М.А. Андриенко
Аннотация. В статье вокальное искусство осмыслено как индикатор культурной памяти, сочетающий чувственно-акустическую форму с устойчивыми смыслами коллективной идентичности. Опираясь на философские и культурологические публикации, автор раскрывает функции голоса и пения в качестве хранителей и трансляторов историко-культурного опыта. Особое внимание уделено народной песне как «живому документу», звуковому образу трудного наследия, а также межпарадигмальности современной музыкальной культуры.
Ключевые слова: вокальное искусство, культурная память, голос, идентичность, музыкальное наследование.
Культурная память представляет собой сложный механизм отбора, консервации и реактуализации значимых для сообщества смыслов, образов и ценностных ориентиров. Как подчёркивает Я. Ассман, культурная память является не пассивным хранилищем, а активной силой, формирующей политическую идентичность и поддерживающей непрерывность традиции [2, с. 11]. Визуальные носители – монументы, архитектурные ансамбли, живописные полотна – по традиции привлекали более пристальное внимание учёных, нежели акустические феномены. В этом контексте введённое П. Нора понятие «мест памяти» (lieux de mémoire) – символических точек, в которых кристаллизуется коллективная идентичность, – долгое время интерпретировалось преимущественно в визуальном ключе [12, с. 7].
Цель настоящей работы – эксплицировать философские и культурологические основания, позволяющие рассматривать вокальное искусство именно как индикатор культурной памяти. Для её достижения анализируются теоретические позиции, заявленные в научной литературе последних лет, и вычленяются ключевые механизмы, благодаря которым пение и голос становятся носителями коллективной идентичности, травматического опыта и духовного наследия.
Рабочее определение «индикатора культурной памяти»
Обращение к понятию «индикатор» не случайно. В отличие от метафор «хранилище» или «зеркало», индикатор указывает не только на присутствие определённого содержания, но и на его актуальное состояние, интенсивность и направленность изменений. Под индикатором культурной памяти в настоящем исследовании понимается совокупность наблюдаемых и воспроизводимых в вокальной практике признаков, позволяющих диагностировать, какие пласты коллективного прошлого сохраняют значимость для общества, в какой форме они удерживаются и насколько интенсивно переосмысляются. Иными словами, вокальное искусство не просто «содержит» память – оно сигнализирует о её жизнеспособности, трансформациях и кризисах.
- Голос как медиум памяти: философские основания
Человеческий голос локализован на стыке телесного и духовного, персонального и коллективного. В отличие от инструментального звука, он рождается внутри организма исполнителя и непосредственно манифестирует внутреннее состояние личности, вместе с тем подчиняясь нормам интонирования, выработанным культурой. А.А. Малькевич в диссертационном исследовании, посвящённом пению как феномену культуры, подчёркивает, что пение объединяет в себе телесное, эмоциональное и социальное измерения, выступая универсальной антропологической практикой [8, с. 34]. В своём фундаментальном труде «Как общества помнят» П. Коннертон подчёркивает, что образы прошлого и передаются, и поддерживаются ритуальными исполнениями, а перформативная память является телесной [16, с. 12–13].
Развивая эту мысль в более поздней работе, П. Коннертон отмечает, что современность характеризуется особого рода структурным забыванием [15, с. 15–16]. Эта концепция «структурного забвения» помогает объяснить, почему традиционные вокальные практики – от обрядовых плачей до церковных песнопений – в индустриальных и постиндустриальных обществах либо маргинализируются, либо, напротив, переживают сознательную реконструкцию как акт сопротивления амнезии. На наш взгляд, именно эта двойственность – способность вокального искусства и противостоять забыванию, и фиксировать сам факт забвения – делает его ценным диагностическим инструментом.
Н.Л. Вигель и Г.Н. Шаповал, анализируя феномен голоса в современной культуре, обращают внимание на постепенный сдвиг от доминирования визуальных образов к реабилитации звучащего слова, что возвращает голосу центральную роль в трансляции культурных смыслов [4]. Е.Ю. Стрелкова, обобщая философские трактовки голоса, указывает, что прогресс в сторону переоценки сущности невербальных структур сознания подчеркивает взаимосвязь невербальных процессов с концепцией языка [13, с. 143].
- Народная песня и механизмы воспроизводства памяти
Традиционная народная песня служит, пожалуй, наиболее наглядным воплощением мнемонической функции вокального искусства. Она не просто фиксирует исторические события или социальные отношения, но сама превращается в арену столкновения интерпретаций, отражая переменчивые запросы культурной памяти. Р.В. Кононенко, реконструируя культурную биографию песни «Порушка-Параня», демонстрирует, что стратегия использования народных песен в своём творчестве могла помочь музыкальным группам расширить аудиторию через символический капитал «культурных корней», в то время как использование ими современных музыкальных инструментов и стиля исполнения внесло свой вклад в их культурный капитал как современных музыкальных групп и даже в их международную репутацию [6, с. 76].
Можно предположить, что перемещение народной песни из обрядового контекста на концертную эстраду, из деревенской общины в городские фольклорные ансамбли демонстрирует механизм работы индикатора: инвариантное мелодико-вербальное ядро сохраняется как «отпечаток» памяти, тогда как новые семантические слои маркируют изменившиеся социальные условия и запросы аудитории.
Теоретическую опору для такого понимания даёт концепция коллективной памяти М. Хальбвакса. Согласно М. Хальбваксу, коллективная память из прошлого сохраняет только то, что ещё живёт или способно жить в сознании той группы, которая её поддерживает [14, с. 11]. Таким образом, народная песня функционирует одновременно как продукт коллективной памяти и как инструмент её воспроизводства, обеспечивая межпоколенческую передачу вокальных практик.
- Голос и «трудное наследие»: коммеморация травмы
В современных исследованиях культурной памяти всё более заметное место занимает категория «трудного наследия» – страниц истории, сопряжённых с травмой, насилием и невосполнимой утратой. Способность звука и голоса передавать невыразимое превращает вокальное искусство в действенный инструмент работы с такой памятью. Т.А. Кузнецова, исследуя роль музыки в коммеморации исторических травм, показывает, что вокальные произведения способны выступать медиаторами коллективной скорби, превращая индивидуальное переживание в разделяемое [7]. В.С. Новикова, со своей стороны, анализируя звуковой образ как структурный компонент мемориальной культуры, подчёркивает, что в области мемориализации мы неосознанно приписываем гармонические характеристики тому, что ассоциируется с наложением порядка, кристаллизацией привычных форм и ограничением вариативности, то есть с властью, обладающей соответствующими интенциями и ресурсами [9, с. 55]. Исследовательница показывает, что голос способен имитировать крик, плач, шёпот – и тем самым воскрешать аффективные состояния, сопряжённые с трудным прошлым, вовлекая слушателя в эмпатическое переживание.
На наш взгляд, особенно ярко эта функция проявляется в жанре военной песни. Показателен пример песни «Священная война», написанной А. Александровым на стихи В. Лебедева-Кумача в первые дни Великой Отечественной войны. Она приобрела массовую популярность на фронтах и поддерживала высокий боевой дух в войсках, особенно в тяжелых оборонительных боях.
В друг