Философско-культурологические исследования

УДК 784:008

М.А. Андриенко

Аннотация. В статье вокальное искусство осмыслено как индикатор культурной памяти, сочетающий чувственно-акустическую форму с устойчивыми смыслами коллективной идентичности. Опираясь на философские и культурологические публикации, автор раскрывает функции голоса и пения в качестве хранителей и трансляторов историко-культурного опыта. Особое внимание уделено народной песне как «живому документу», звуковому образу трудного наследия, а также межпарадигмальности современной музыкальной культуры.

Ключевые слова: вокальное искусство, культурная память, голос, идентичность, музыкальное наследование.

Культурная память представляет собой сложный механизм отбора, консервации и реактуализации значимых для сообщества смыслов, образов и ценностных ориентиров. Как подчёркивает Я. Ассман, культурная память является не пассивным хранилищем, а активной силой, формирующей политическую идентичность и поддерживающей непрерывность традиции [2, с. 11]. Визуальные носители – монументы, архитектурные ансамбли, живописные полотна – по традиции привлекали более пристальное внимание учёных, нежели акустические феномены. В этом контексте введённое П. Нора понятие «мест памяти» (lieux de mémoire) – символических точек, в которых кристаллизуется коллективная идентичность, – долгое время интерпретировалось преимущественно в визуальном ключе [12, с. 7].

Цель настоящей работы – эксплицировать философские и культурологические основания, позволяющие рассматривать вокальное искусство именно как индикатор культурной памяти. Для её достижения анализируются теоретические позиции, заявленные в научной литературе последних лет, и вычленяются ключевые механизмы, благодаря которым пение и голос становятся носителями коллективной идентичности, травматического опыта и духовного наследия.

Рабочее определение «индикатора культурной памяти»

Обращение к понятию «индикатор» не случайно. В отличие от метафор «хранилище» или «зеркало», индикатор указывает не только на присутствие определённого содержания, но и на его актуальное состояние, интенсивность и направленность изменений. Под индикатором культурной памяти в настоящем исследовании понимается совокупность наблюдаемых и воспроизводимых в вокальной практике признаков, позволяющих диагностировать, какие пласты коллективного прошлого сохраняют значимость для общества, в какой форме они удерживаются и насколько интенсивно переосмысляются. Иными словами, вокальное искусство не просто «содержит» память – оно сигнализирует о её жизнеспособности, трансформациях и кризисах.

1. Голос как медиум памяти: философские основания

Человеческий голос локализован на стыке телесного и духовного, персонального и коллективного. В отличие от инструментального звука, он рождается внутри организма исполнителя и непосредственно манифестирует внутреннее состояние личности, вместе с тем подчиняясь нормам интонирования, выработанным культурой. А.А. Малькевич в диссертационном исследовании, посвящённом пению как феномену культуры, подчёркивает, что пение объединяет в себе телесное, эмоциональное и социальное измерения, выступая универсальной антропологической практикой [8, с. 34]. В своём фундаментальном труде «Как общества помнят» П. Коннертон подчёркивает, что образы прошлого и передаются, и поддерживаются ритуальными исполнениями, а перформативная память является телесной [16, с. 12–13].

Развивая эту мысль в более поздней работе, П. Коннертон отмечает, что современность характеризуется особого рода структурным забыванием [15, с. 15–16]. Эта концепция «структурного забвения» помогает объяснить, почему традиционные вокальные практики – от обрядовых плачей до церковных песнопений – в индустриальных и постиндустриальных обществах либо маргинализируются, либо, напротив, переживают сознательную реконструкцию как акт сопротивления амнезии. На наш взгляд, именно эта двойственность – способность вокального искусства и противостоять забыванию, и фиксировать сам факт забвения – делает его ценным диагностическим инструментом.

Н.Л. Вигель и Г.Н. Шаповал, анализируя феномен голоса в современной культуре, обращают внимание на постепенный сдвиг от доминирования визуальных образов к реабилитации звучащего слова, что возвращает голосу центральную роль в трансляции культурных смыслов [4]. Е.Ю. Стрелкова, обобщая философские трактовки голоса, указывает, что прогресс в сторону переоценки сущности невербальных структур сознания подчеркивает взаимосвязь невербальных процессов с концепцией языка [13, с. 143].

2. Народная песня и механизмы воспроизводства памяти

Традиционная народная песня служит, пожалуй, наиболее наглядным воплощением мнемонической функции вокального искусства. Она не просто фиксирует исторические события или социальные отношения, но сама превращается в арену столкновения интерпретаций, отражая переменчивые запросы культурной памяти. Р.В. Кононенко, реконструируя культурную биографию песни «Порушка-Параня», демонстрирует, что стратегия использования народных песен в своём творчестве могла помочь музыкальным группам расширить аудиторию через символический капитал «культурных корней», в то время как использование ими современных музыкальных инструментов и стиля исполнения внесло свой вклад в их культурный капитал как современных музыкальных групп и даже в их международную репутацию [6, с. 76].

Можно предположить, что перемещение народной песни из обрядового контекста на концертную эстраду, из деревенской общины в городские фольклорные ансамбли демонстрирует механизм работы индикатора: инвариантное мелодико-вербальное ядро сохраняется как «отпечаток» памяти, тогда как новые семантические слои маркируют изменившиеся социальные условия и запросы аудитории.

Теоретическую опору для такого понимания даёт концепция коллективной памяти М. Хальбвакса. Согласно М. Хальбваксу, коллективная память из прошлого сохраняет только то, что ещё живёт или способно жить в сознании той группы, которая её поддерживает [14, с. 11]. Таким образом, народная песня функционирует одновременно как продукт коллективной памяти и как инструмент её воспроизводства, обеспечивая межпоколенческую передачу вокальных практик.

3. Голос и «трудное наследие»: коммеморация травмы

В современных исследованиях культурной памяти всё более заметное место занимает категория «трудного наследия» – страниц истории, сопряжённых с травмой, насилием и невосполнимой утратой. Способность звука и голоса передавать невыразимое превращает вокальное искусство в действенный инструмент работы с такой памятью. Т.А. Кузнецова, исследуя роль музыки в коммеморации исторических травм, показывает, что вокальные произведения способны выступать медиаторами коллективной скорби, превращая индивидуальное переживание в разделяемое [7]. В.С. Новикова, со своей стороны, анализируя звуковой образ как структурный компонент мемориальной культуры, подчёркивает, что в области мемориализации мы неосознанно приписываем гармонические характеристики тому, что ассоциируется с наложением порядка, кристаллизацией привычных форм и ограничением вариативности, то есть с властью, обладающей соответствующими интенциями и ресурсами [9, с. 55]. Исследовательница показывает, что голос способен имитировать крик, плач, шёпот – и тем самым воскрешать аффективные состояния, сопряжённые с трудным прошлым, вовлекая слушателя в эмпатическое переживание.

На наш взгляд, особенно ярко эта функция проявляется в жанре военной песни. Показателен пример песни «Священная война», написанной А. Александровым на стихи В. Лебедева-Кумача в первые дни Великой Отечественной войны. Она приобрела массовую популярность на фронтах и поддерживала высокий боевой дух в войсках, особенно в тяжелых оборонительных боях.

В другой своей работе В.С. Новикова разграничивает два модуса коллективной памяти – визуальный и аудиальный, доказывая, что они не дублируют, а взаимодополняют друг друга. Исследовательница обращает внимание на то, что структурными компонентами аудиальной памяти являются собственные исполнительские традиции: напевы и распевы, вербальные тексты, тембровые окраски и другие элементы, характеризующие традиционное мировоззрение, тип хозяйствования, этно- и культурогенез, духовный элемент сознания, религию, этикет [11, с. 20]. Кроме того, в работе, посвящённой звуковым практикам коммеморации, Новикова подробно анализирует, как голосовые ритуалы – минуты молчания, коллективное пение, публичное озвучивание имён погибших – структурируют мемориальные акты и закрепляют травматический опыт в коллективной памяти [10, с. 52]. Предлагаемый подход позволяет трактовать каждый акт вокального исполнения как уникальный акт воспоминания, который невозможно зафиксировать раз и навсегда. Даже при многократном повторении одна и та же вокальная партия звучит по-разному в зависимости от психофизического состояния певца, акустики пространства и реакции аудитории.

Кроме того, голос неизменно несёт на себе отпечаток конкретного тела – его возраста, пола, физического здоровья и эмоционального настроя. Это обстоятельство означает, что культурная память, транслируемая через пение, всегда личностно и ситуативно окрашена. В данном контексте уместно обратиться к работе У. Онга, который подчёркивает фундаментальное различие между звуком и изображением: «Зрение изолирует, звук – объединяет. В то время как зрение помещает наблюдателя вне того, что он видит, на расстоянии, звук вливается в слушателя» [17, с. 72]. Эта особенность звукового восприятия объясняет, почему голосовое исполнение способно создавать более глубокий и непосредственный эмоциональный резонанс, чем визуальные образы.

4. Межпарадигмальность и индикаторная функция

Нынешняя музыкальная культура отмечена одновременным существованием множества стилевых и ценностных систем. Т.Б. Сиднева, вводя понятие межпарадигмальности, предлагает усматривать в этой полифонии не распад, а сложную форму сохранения культурной памяти. Она констатирует одновременную актуальность различных культурных модусов, эстетических ценностей и жанрово-стилевых моделей, подчёркивая, что межпарадигмальность «фиксирует открытость и мобильность границ между различными культурными моделями» [20, с. 131]. В вокальном искусстве данное свойство проявляется особенно выпукло: в репертуаре одного исполнителя способны соседствовать барочная ария, русская народная песня, романс XIX столетия и авангардная вокальная композиция.

Одним из наиболее выразительных примеров, иллюстрирующих эту функцию, служит возрождение и концертное исполнение знаменного распева – древнерусской одноголосной певческой традиции. Как указывает С.В. Особая, православная литургическая певческая традиция апеллирует к памяти в её социокультурном значении и делает феномен памяти ведущим и особенно заметным [18, с. 215]. Современные ансамбли древнерусской духовной музыки не просто реконструируют архаичный репертуар – они восстанавливают саму манеру звукоизвлечения, тем самым возвращая в культурный обиход целый пласт духовного опыта, едва не утраченный в советский период. Можно предположить, что сам факт востребованности знаменного пения у современной аудитории указывает на глубинную потребность общества в восстановлении прерванной традиции.

Вместе с тем, как предупреждал Ж. Бодрийяр, в эпоху гиперреальности символический обмен рискует подмениться симулякрами, что ставит под вопрос аутентичность культурной памяти [3, с. 12]. Однако именно телесная природа вокального искусства, его неотчуждаемая связь с живым дыханием исполнителя противостоит этой симуляции. Исполнение средневекового григорианского хорала или знаменного распева сегодня – отнюдь не археологическая реконструкция: певец невольно привносит в него мироощущение человека XXI века, и именно это сопряжение временной дистанции и актуальности рождает у слушателя ощущение живой связи с далёким прошлым. Благодаря пластичности голоса вокальное искусство может переключаться между семиотическими кодами разных эпох, делая их доступными для восприятия современников.

5. Поведенческая модель и национальная идентичность

Р. Рехфельдт, И. Тиндалл и Дж. Белисл рассматривают музыку в целом как сложную символическую систему наследования, в рамках которой значения и ценности передаются через поведенческие практики, а не исключительно путём формального обучения [19, с. 755]. Подобная поведенческая модель хорошо объясняет, почему именно вокальное искусство оказывается столь мощным проводником культурной памяти. Пение с раннего детства вплетено в социальные ритуалы: колыбельные, свадебные, погребальные и календарные песни. Ребёнок не осваивает их по нотам – он усваивает мелодию и интонацию вместе с теми отношениями, эмоциями и ценностями, которые приняты в сообществе.

Поведенческая модель, предложенная Рехфельдт и её коллегами, принципиально важна для философского осмысления вокального искусства, ибо подчёркивает укоренённость культурной памяти не в идеальных структурах сознания, а в реальной телесной и социальной практике. Голос не является нейтральным инструментом: он заключает в себе «след» бесчисленных социальных взаимодействий, и именно этот след, воспроизводимый в каждом акте пения, обеспечивает непрерывность культурной традиции. Т.В. Адорно, рассматривая социологию музыки, в свою очередь, подчёркивал, что музыкальные формы не только отражают, но и активно формируют общественное сознание, становясь полем борьбы за коллективную память [1, с. 28]. Ссылаясь на данную модель, можно утверждать, что вокальное искусство реализует культурную память не фигурально, а буквально – через повторяющиеся поведенческие акты, порождающие общее смысловое поле для всех участников.

Связь вокального искусства с национальной идентичностью раскрывается через понятие историко-культурной памяти, которая, как подчёркивает А.В. Гончарова, «является основой интеграции и консолидации общества… фундамент национальной идентичности, как механизм сохранения прошлого в настоящем» [5, с. 137]. Вокальное искусство в этом отношении является одновременно и продуктом, и воспроизводителем ценностно-смыслового ядра нации.

На наш взгляд, классический пример – опера М.И. Глинки «Жизнь за царя» («Иван Сусанин»), которая с момента премьеры в 1836 году и до настоящего времени остаётся не просто музыкальным произведением, но символическим репрезентантом национальной идеи. Показательно, что опера пережила радикальную смену политических режимов и идеологических парадигм: либретто переписывалось, акценты смещались, однако музыкальная основа – хоровые сцены, ария Сусанина – сохраняла функцию носителя историко-культурного образа, обеспечивая воспроизводство историко-культурных образов и межпоколенческую передачу вокальных практик. Существенно, что речь при этом идёт не о пассивной консервации, а об активной интерпретации. Вокальное искусство, в отличие от музейного экспоната, не может существовать без исполнительского акта. Каждое новое исполнение – это одновременно воссоздание и переозначивание культурной памяти. Певица, исполняющая старинный романс, не копирует манеру давно ушедшей эпохи, а проводит её сквозь собственный голос, чувства и технику. Именно в этом живом синтезе традиции и обновления вокальное искусство с наибольшей полнотой раскрывает свою индикаторную функцию: по тому, какие произведения избираются, каким образом интерпретируются и какой приём встречают у публики, можно с достаточной определённостью судить о состоянии и направленности культурной памяти общества.

Заключение

Проведённый анализ даёт основания утверждать, что вокальное искусство представляет собой уникальный по чувственной непосредственности и символической ёмкости механизм культурной памяти. Голос, сопрягающий телесное и духовное, личное и коллективное, становится живым вместилищем ценностей, эмоциональных состояний и исторического опыта, которые актуализируются в каждом акте пения. Концепция П. Коннертона о телесной, инкорпорированной памяти позволяет увидеть в вокальном искусстве не метафору, а непосредственную форму «припоминания», где тело певца выступает проводником и хранителем традиции.

Народная песня, профессиональное вокальное творчество, современные межпарадигмальные практики, духовные песнопения и военные песни показывают, что культурная память не просто пассивно сберегается в звуковых образах, но непрестанно пересоздаётся, отзываясь на запросы текущего дня. Предложенное в статье рабочее определение индикатора культурной памяти позволило перейти от общих деклараций к операциональным признакам, поддающимся эмпирическому наблюдению: устойчивость репертуарного канона, сохранение исполнительских традиций, воспроизводство историко-культурных образов, межпоколенческая передача вокальных практик и актуализация коллективно значимых эмоциональных состояний.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Адорно, Т. В. Избранное: Социология музыки / Т. В. Адорно ; пер. с нем. — Текст : непосредственный. — М. ; СПб. : Университетская книга, 1999. — 445 с.
2. Ассман, Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Я. Ассман ; пер. с нем. — Текст : непосредственный. — М. : Языки славянской культуры, 2004. — 368 с.
3. Бодрийяр, Ж. Символический обмен и смерть / Ж. Бодрийяр ; пер. с фр. — Текст : непосредственный. — М. : Добросвет, 2000. — 387 с.
4. Вигель, Н. Л. Феномен голоса в культуре: от видеоцентризма к логоцентризму / Н. Л. Вигель, Г. Н. Шаповал. — Текст : электронный // Научные исследования и инновации. — [б. г.].
5. Гончарова, А. В. Историко-культурная память как условие сохранения национальной идентичности / А. В. Гончарова. — Текст : электронный // Научный результат. Серия: Социальные и гуманитарные исследования. — 2022. — Т. 8, № 1. — С. 134-141.
6. Кононенко, Р. В. Меняющаяся роль культурного наследия: культурная биография одной русской народной песни / Р. В. Кононенко. — Текст : электронный // Вестник Московского городского педагогического университета. Серия: Философские науки. — 2021. — № 2 (38). — С. 74-83.
7. Кузнецова, Т. А. Роль музыки в коммеморации исторических травм : выпускная квалификационная работа магистра / Т. А. Кузнецова ; Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики». — Текст : электронный. — М., 2024.
8. Малькевич, А. А. Пение как феномен культуры: философско-культурологический анализ : дис. … канд. филос. наук : 24.00.01 / А. А. Малькевич. — Текст : непосредственный. — Киев, 2004. — 192 с.
9. Новикова, В. С. Звуковой образ как инструмент репрезентации трудного наследия / В. С. Новикова. — Текст : электронный // Философия и культура. — 2025. — № 1. — С. 52-73.
10. Новикова, В. С. Звуковые практики коммеморации в публичном пространстве: социально-философский анализ аудиальных форм поминовения / В. С. Новикова. — Текст : электронный // Философия и культура. — 2025. — № 12. — С. 49-67.
11. Новикова, В. С. Между видимым и слышимым: два лика коллективной памяти / В. С. Новикова. — Текст : электронный // Философия и культура. — 2025. — № 9. — С. 15-32.
12. Нора, П. Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок ; пер. с фр. — Текст : непосредственный. — СПб. : Издательство Санкт-Петербургского университета, 1999. — 328 с.
13. Стрелкова, Е. Ю. Феномен голоса человека в философских учениях / Е. Ю. Стрелкова. — Текст : непосредственный // Социально-гуманитарные знания. — 2024. — № 6. — С. 143-145.
14. Хальбвакс, М. Коллективная и историческая память / М. Хальбвакс ; пер. с фр. — Текст : непосредственный. — М. : Новое издательство, 2005. — 368 с.
15. Connerton, P. How Modernity Forgets / P. Connerton. — Cambridge : Cambridge University Press, 2009. — 160 p.
16. Connerton, P. How Societies Remember / P. Connerton. — Cambridge : Cambridge University Press, 1989. — 121 p. — (Themes in the Social Sciences).
17. Ong, W. J. Orality and Literacy: The Technologizing of the Word / W. J. Ong. — London ; New York : Routledge, 2002. — 204 p.
18. Osobaya, S. V. The Symbolic Properties of Liturgical Singing Tradition: From the Category of Symbol to the Noetic Measurement of Culture / S. V. Osobaya. — Text : electronic // Culture and Contemporaneity. — 2018. — No. 3. — P. 214-218.
19. Rehfeldt, R. A. Music as a Cultural Inheritance System: A Contextual-Behavioral Model of Symbolism, Meaning, and the Value of Music / R. A. Rehfeldt, I. Tyndall, J. Belisle. — Text : electronic // Behavior and Social Issues. — 2021. — Vol. 30, № 1. — P. 749-773.
20. Sidneva, T. B. Interparadigmality as a State of Contemporary Musical Culture / T. B. Sidneva. — Text : electronic // Problemy muzykal’noi nauki / Music Scholarship. — 2023. — Issue 1. — P. 128-139.

 

M.A. Andrienko

VOCAL ART AS AN INDICATOR OF CULTURAL MEMORY

Abstract. The article considers vocal art as an indicator of cultural memory, combining a sensory-acoustic form with the deep meanings of collective identity. Drawing on philosophical, cultural and musicological publications, the author reveals the functions of voice and singing as keepers and transmitters of historical and cultural experience. Special attention is paid to folk song as a “living document”, the sound image of difficult heritage, and interparadigmality in contemporary musical culture.

Keywords: vocal art, cultural memory, voice, identity, musical inheritance.

Андриенко Марк Александрович, аспирант специальность 50.10.1 Теория и история культуры, искусства, Академия Матусовского (г. Луганск)

Научный руководитель – Шелюто Владимир Михайлович, доктор философских наук, профессор, профессор кафедры теории и истории искусств, Академия Матусовского (г. Луганск)

Andrienko Mark Alexandrovich, Postgraduate student of the Department of Cultural Studies, Matusovsky Academy (Lugansk)